Центр "Живая Интеллектуальная Система"
Практическое воплощение будущего в реальном времени

Статьи

Главная / Статьи / Шамбала, Великие Учителя и Сокровенное Знание

Дорога на Беловодье

22.01.2012
Дорога на Беловодье

Чуйский тракт пошел на Монголию, а мы сворачиваем на Уймон. Осталось взять два перевала и контрольный пункт приграничной зоны, а дальше — огромная, до далеких заснеженных гор, алтайская степь. Если перевалы не завалит снегом, прорвемся…

«Есть на свете такая диковинная страна, называется она — Беловодье. И в песнях про нее поется, и в сказках сказывается. В Сибири она, за Сибирью ли или еще где-то. Скрозь надо пройти степи, горы, вековечную тайгу, все на восход, к солнцу, путь свой править, и, если счастье от рождения тебе дадено, увидишь Беловодье самолично. Земли в ней тучные, дожди теплые, солнышко благодатное, пшеница сама собою круглый год растет — ни пахать, ни сеять, — яблоки, арбузы, виноград, а в цветистом большетравье без конца, без счету стада пасутся — бери, владей. И эта страна никому не принадлежит, в ней вся воля, вся правда искони живет, эта страна диковинная», — писатель Шишков, строивший Чуйский тракт, Беловодья не искал. Но легенду записал верно.

Легенда о Беловодье, Шамбале, Белом острове на севере Молочного моря, о царстве пресвитера Иоанна — в общем, о благословенной земле, затерянной на Востоке, — настолько древняя, что просто обязана однажды оказаться правдой. За века накопилось так много пространных таинственных описаний дороги в край счастья и справедливости, что пришлось составлять путеводители, «путники». Путь и цель в конце пути — такие легенды всегда обладали свойством сдвигать людей с насиженных мест. В 1920-х годах, во время своей Центрально-Азиатской экспедиции, таинственную страну искал Николай Константинович Рерих — он-то первым и сделал вывод об общих корнях легенд о Беловодье, Шамбале и Белом острове.

Но задолго до Рериха Беловодье искали — и, сказывают, нашли — русские староверы. «На Беловодье надобно ехать до города Бийска, … до деревни Устюбы. Потом путь пройдет через горы каменные, снеговые. И тут есть деревня Уймон, есть и люди тут, которые поведут дальше...» — не мы первые и не мы последние, кто, следуя указаниям «путника» XIX века, отправился на поиски «райской страны, где нет и не может быть антихриста, где живут православные христиане и нет никаких гонений за веру». Только вот дорога на Беловодье у каждого своя.

Дорога на Уймон вьется через невысокие сопки, подернутые странной пеленой, подозрительно похожей на низкие тучи. Минут через пять мы въехали в осадки: смесь воды с крупными хлопьями снега. Время опасно приближалось к ночи, бензин на исходе...

«Есть оно, Беловодье-то, есть. Добраться туда нелегко, подойдут люди близко-близко, на другом берегу петухи кричат, коровы мычат, а туман-то, туман, сине аж! Застелет всё... Непозванный не пройдет».

Дорога начала карабкаться вверх. Еще метров на сто выше, и водяное зеркало превращается в ледяную глазурь. В ближнем свете видно только завихрения поземки, в дальнем — не видно вообще ничего. Машина пока тянет. Только бы взять Кырлыкский перевал...

- Эй, дорога пошла под уклон. Мы что, только что перевал взяли?

Оказывается, взяли. Даже не заметили, как взяли.

На дороге в Уймон шлагбаум — пропускной пункт в приграничную зону. Скучающий пограничник требует показать документы, заполнить документы и подписать здесь, здесь и здесь. Дальше ищи хоть Беловодье, хоть Шамбалу, хоть снежного человека. Но чтобы вернулся не позже указанной в пропуске даты.

Раиса

В здании администрации Усть-Коксы на обшарпанной стене прилепилась полузакрашенная табличка «Беловодье», и стрелка влево. Идем по стрелке. Коридор утыкается в грязную раковину, вода в кране мутная. Ложный след.

Привыкшие к искателям Беловодья люди из районного отдела культуры подсказали, где и кого искать. Маршрут получился точно по «путнику» староверов — в Верхний Уймон, к «человеку, который поведет дальше».

Раиса Павловна Кучуганова — обернутая в мохнатые платки женщина с ласковыми глазами и голосом детсадовской нянечки. Про староверов она может рассказывать бесконечно — последние тридцать восемь лет своей жизни она посвятила изучению мудрости приверженцев старой веры. Ездила по деревням и записывала, записывала, записывала:

- А как же их не записывать? Где совет, там и свет. Не тот хитрый да мудрый, кто дом построил, а тот хитрый да мудрый, кто душу спас. Это все не я говорю, это они говорят, — за долгие годы разговоров со старообрядцами Раиса Павловна сама начала говорить поговорками. — Они ведь сюда давным-давно пришли. По документам получается 1786 год, но старики не соглашаются — говорят, еще раньше. Бежали с Нижегородской губернии, с реки Керженец — их потому и прозвали кержаками. Сперва на Урал, а потом сюда, в Уймонскую степь. Тут и осели. Только они сами себя ни кержаками, ни староверами не называют. Скажут про себя «стариковские мы». Или просто «добрые». Они чудесные, мои старики...

Рассказывает про чудесного деду Тиму, который в девяносто лет читал без очков; про чудесную Аполлинарию Яковлевну, которая помнит и знает все; про чудесного Виктора Сосипатровича, который для людей мостик сделал.

- А какие имена у всех: Елена Евстафьевна, Киприан Семенович, Лидия Керсантьевна — будто бы взяли кусок древней Руси и выкинули его сюда, за горы. Вот такая у нас чудесная деревня...

- Ага, маленькая, деревянная, — бросает муж Раисы Виктор.

- Только сложно с ними, — Раиса Павловна будто бы не замечает подначки мужа. — Они ведь как дети. Фотографироваться и записываться на диктофон отказываются — говорят, лик и голос можно потерять. Совсем еще недавно многие паспортов не признавали, от выборов по подвалам прятались. Но сейчас вроде привыкают, раскрываются. Я, когда в новую деревню приезжаю, подхожу к старичкам и говорю: вот она я, кто мне поможет? Старички или сами расскажут, или подскажут кого. А дальше все только от меня зависит — смогу я человека разговорить или не смогу...

- А как бы нам с ними познакомиться?

- Ой, ребятишки, здесь они живут как в заповеднике. Приезжают люди, требуют показать им староверов, прямо немедленно. Но я не спешу их вести. А если и приведу, то мне иногда говорят: ты его больше ко мне не води. А иногда и без меня подружатся и примут всем сердцем. Однако посоветую вам кое-кого. Матрена Серапионовна Артобалевская — она чудесная женщина.

Мы записываем имя и адрес: деревня Тихонькая.

- Ну, ребятишки, я вам все рассказала, я вас не обидела. А теперь у меня дела, надо к старикам съездить. А потом по дому хлопот сколько — ульи убрать, участок убрать. Мы ведь все сами делаем — яблоки, мед, варенье...

- Соль, спички тоже сами, свет, электричество, — с каменным лицом заканчивает Виктор.

Раиса Павловна Кучуганова. Фото: Антон Агарков / Strana.ru
Раиса Павловна Кучуганова. Фото: Антон Агарков / Strana.ru

 

Матрена

Деревня Тихонькая полностью оправдывает свое название: редко понатыканные приземистые избушки, окруженные горами и лесом. Редкие прохожие на вопрос «Как найти Матрену Серапионовну Артобалевскую» отправляют на самый край села.

На краю Тихонькой стоит беленая изба, во дворе хлопочет старушка. Мы здороваемся, смущенно лопочем «мы журналисты, нам бы про старообрядцев послушать»... Старушка хитро прищуривается:

- Сейчас табун свой покормлю, и поговорим.

Всего табуна у Матрены Серапионовны пара курочек, петушок да пестрая кошка. Есть еще конь — так Матрена называет клюку. Старушка шаркает к дому, мы послушно плетемся за ней. Тетя Мотя не требует документов и даже не просит представиться. Просто пододвигает нам пару стульев, сама садится на кровать. Разговор начинается сам собой.

- И как это вы меня нашли? У меня дом вон как далеко... Меня когда спрашивают, где живу, я отвечаю: на краю мира. Вот мой дом, а за домом канава. В ту канаву загляните, а там хвост торчит... Что за хвост? Так той черепахи, на которой мир держится... Не сразу мы тут поселились. Раньше в Большом Околе жили. Туда еще мой прадед пришел, давным-давно. От щепоти бежали, от гонений за веру, на самый край света забрались. Тут от власти далеко, земли много — работай вволю.

И работали — с младых ногтей и до самой старости. Можешь хворостину держать — иди коров пасти, научился с коня не падать — за лошадями приглядывай. Во всем полагались только на себя да на родных. «Даровоту» считали грехом, сродни лени или обжорству. Тетя Мотя вспоминает, как в детстве нашла на улице тряпки, которые выкинула портниха. Нашла и принесла домой — кукол делать. Так мать заставила ее эти тряпки не просто выкинуть, а отнести портнихе и отдать прямо в руки. «Даровое, оно сквозь пальцы уходит». Для них и пенсия — дармовщина. Непонятные деньги, которые приносят каждый месяц не пойми за что. Еще лет десять назад большинство староверов от пенсии отказывались.

- Вот так и жили — богатства никогда не было, но уж штаны-то всегда свои носили. Работали да молились. Бабушка у меня была, никогда я не видела, чтобы она книги читала. Должно быть, неграмотна была, все по лестовке молилась. Раньше-то лестовки сами шили, а теперь покупают. У меня вот осталась самоделишна.

Матрена Серапионовна показывает нечто вроде тряпичных бус. Внутри треугольного медальона зашита молитва, вместо бусин — матерчатые складки. По плотности вложенного смысла лестовка оставляет далеко позади привычные четки с бусинами. Каждый изгиб-передвижка — молитва. Все вместе — лестница от земли до Неба. Лестовка Матрены Серапионовны черная от времени и бесчисленных прикосновений пальцев.

- А можно ее сфотографировать?
- Ну вообще-то нежелательно. Фотоаппарат — инструмент не от Бога. Ну да ладно, сфотографируй. Чтобы хоть кто-то знал, что это такое...

Лестовка лежит на потрепанной книге. Деревянная обложка, обтянутая почерневшей кожей, пожелтевшие страницы исписаны молитвами на старорусском — буковка к буковке, с завитками и вензелями. Разглядывать интересно, прочитать почти невозможно.

- Сколько рук ее уже передержали — не сосчитать. Книге лет-то немного. Ее когда выпускали-то... Когда царствовал дед Петра Великого... — непонятно, шутит тетя Мотя или говорит серьезно. — А где другие-то взять? У меня в прошлом году внук умер, приходили хоронить. Так тетка Федосья на мои иконы посмотрела — отказалась на них молиться, даже в избу входить отказалась. Ну и не входи. А где я сейчас икону найду? Люди же тогда писали, и сейчас люди пишут. Мы их покупаем — не воруем.

Современные книги у Матрены Серапионовны тоже есть. И вроде буквы такие же, и написано то же, и переплетена хорошо. Но не признают алтайские кержаки такие книги, и бережно хранят клочки бумаги с рукописными страницами. В шкафу у тети Моти лежит полуистлевший листок с молитвой. Молитва написана поверх какого-то бланка. Текст бланка — на дореволюционном русском. «Тятя писал... Он еще маленько разбирался, я уже не разбираюсь», говорит старушка. В том же шкафу — распадающаяся на странички книга. По виду — тех же времен «царствования деда Петра Великого», а то и старше.

- Хорошо хоть так сохранилась. Во время революции их прятали, в землю закапывали. А то и вовсе сжигали — шибко нас совецка власть не любила...

Революцию Матрена Серапионовна помнит по рассказам отца, как приходили и грабили: белые просто так, красные — именем революции. А вот репрессии тридцатых засели в памяти тети Моти накрепко. Засели списками ссыльных и репрессированных: дед Осип, 78 лет — расстрелян как враг народа, Татьяна Дорофеевна, 69 лет — расстреляна как враг народа. Официальная причина — антисоветская пропаганда под видом молитв. Других «попрятали» на Колыму, в Нарым, в Соликамск:

- Деду Тиме 10 лет дали, матери его пять лет, Капе, сестренке его — восемь. Ей-то и восемнадцати не было, почто под суд? Ночью приходили, людей забирали, как воришки. Никому не дай бог пережить то, что мы пережили, даже врагу не пожелаю. А все равно веру свою не бросали.

Со временем советская власть ослабила хватку, а Брежнев и вовсе «ослабонил». Но только в девяностые произошло то, о чем староверы мечтали с семнадцатого века: власть о них почти забыла. Пенсию, правда, приносят, и перед выборами агитируют — но отказаться от веры в наши дни уже никто не требует:

- Вот мне 81 год, а такого времени еще не видела. Чего не жить? Живи да радуйся. Мои родственники возмущаются: вот, говорят, выборы будут, так опять не тех выберут. Кабы я могла, всех бы их лбами переколотила. Не видели они тяжелой жизни...

Хорошая или плохая, любая власть идеально вписывается в простую картину мира Матрены Серапионовны: всякая власть от Бога, она в испытание дана. В мире тети Моти вообще все на удивление логично. Обмелела Катунь — прямо как в Писании сказано: «Ищете сейчас злато-серебро, а потом будете воду искать и будете давать за воду злато-серебро, но не найдете воду». Или вот грабители, которые крали у старушки старообрядческие иконы — непременно умирали молодыми. «Может быть и совпадение, но не может же постоянно так совпадать?» — пожимает плечами старушка.

Матрена Серапионовна Артобалевская. Фото: Антон Агарков / Strana.ru
Матрена Серапионовна Артобалевская. Фото: Антон Агарков / Strana.ru

 

- Одного я не могу понять: почему все рвутся сюда Беловодье искать. Рерих этот, то ли Константин, то ли Константиныч, тоже рвался. Его мой тятя водил на Черную речку и в урочище Кызылта. Чего уж он там нашел, не знаю, но я тут никакого Беловодья или Красноводья в жизни не видела. Я как-то у тяти спросила, искал ли он Беловодье. Тятя ответил, что были еще до революции такие, кто ходил — на Енисей ходили, на Рахмановские ключи. А где они, эти ключи? А сам тятя и не собирался ничего искать. Здесь родился, здесь и пригодился…

Говорит Матрена Серапионовна, что живет на краю мира, да родня ее живет еще дальше, в селе Мульта. Наша собственная «дорога на Беловодье» лежит как раз в том направлении, и мы предлагаем чудесной Матрене Серапионовне наведаться в Мульту, повидаться с родственниками. В машине старушка с любопытством глядит по сторонам — на горы, на первый лед, на иней. Думает о чем-то своем, потом грустно вздыхает:

- Сейчас бояться некого, а все равно перестали собираться кержаки. Песен почти не поют... У меня все дети крещеные по старой вере, своих детей в Катуни крестили по старой вере. Только молодежь слабо веру соблюдает — им все некогда. У меня дочка все знает прекрасно, но не соблюдает. А сын Семен и вовсе сказал — не буду. Да я и сама не шибко-то соблюдаю. Возраст не тот, чтобы все соблюдать…

Дорога добежала до Мульты. Вокруг тайга, на горизонте горы. Мульта — по местным меркам село большое, семь сотен человек. Почти цивилизация. У старообрядцев в Мульте центр общины и большой молельный дом. В селе — уже привычные дома, милые старушки и бородатые старички. Один такой старичок, хоть мультики с него рисуй, при виде тети Моти расплывается в улыбке. Матрена Серапионовна с притворным недовольством накинулась на деда:

- Аль не признал? Чего стоишь? Приглашай в дом, ставь чай!

Зовут и нас — в дом, к столу. Хлебушек свежий, чай с молоком, брусничное варенье...
Полина, хозяйка дома, хлопочет вокруг стола, рассказывает про житье-бытье, потом вдруг задорно улыбается:

- К нам часто приезжают, про кержаков спрашивают. А почему к нам? Вот на Урале, говорят, есть такие староверы, которые шибко правильно живут. А мы просто живем дружно. Не все соблюдаем. Ничего — как-нибудь, поди, проживем!..

Иван

С залихватским «хи-и-и-и» дед Иван бьет по струнам балалайки. Удивительным образом у него получается играть так, что худо-бедно слышно только две первые строчки частушки — остальные тонут в лязге струн. «Мы с товарищем вдвоём да в кавалерию пойдём...» Дальше только балалайка.

- Я так долго могу играть!

В поисках «нашего» Беловодья и тех староверов, которые еще могут помнить древние легенды, мы приехали туда, где дорога заканчивается — обычная, грунтовая. Всего-то нужно переехать речку Мульту и оказаться в Замульте. Тут и конец проезжей дороге — дальше только на вездеходах или пешком. Вместе с дорогами, как водится, заканчиваются и обжитые земли.

Иван Федосеевич Чернышев 83-х лет — один из немногочисленных обитателей окраинной Замульты. У деда Ивана голос Евгения Леонова, седая окладистая борода, отменная память и невообразимое обаяние.

Отложив балалайку, дед Иван уходит вглубь избы и возвращается с засаленной книгой. Мелованная бумага, современная обложка, большой формат — том явно новый, но деревенская жизнь уже оставила на нем свой отпечаток. Дед Иван раскрывает книгу — поверх страниц издания об алтайских старообрядцах вклеены фотографии:

- Я свои фотографии сюда вклеил...

Мы начинаем листать книгу. Старый снимок деревенской улицы. Дед Иван комментирует:

- В Верхнем Уймоне-то были? Там сейчас мало таких домов осталось, а раньше много было, у всех соседей. А сейчас дома вон какие строят…

Жизнь незнакомых людей переплетается с жизнью старика, оживая по мере рассказа.

- Записываешь?
- Записываю!
- Я-то здесь родился, отец здесь родился. Мой дед Кузьма Чернышев приехал откуда-то с Урала, с Тюмени, откуда-то с той стороны. Заселился в Нижний Уймон — земли много, бери сколько хочешь, сей, паши, от власти далеко, и налогов никаких.
С алтайсами мы мирно жили. Русски стали заселяться в Нижний Уймон, так алтайсы с нами жили. Бывало, наших ребятишек воровали, увозили в горы, ростили. Им надо было. Ну и наши мужики-кержаки брали алтаек в жены, девок их крестили и жили, не ссорились. Ребятишки берестяны маски на Маслянку делали, ряжены ходили. Я прялку надену, шубу надену, тут у меня нос, ноги кривные, рукава длинны, шуба вывернута. Так на Маслянке и гуляли. Конные скачки были. Сейчас, почитай, то же самое. А мы, старики, соберемся, выпьем, попоем!

Иван Федосеевич продолжает листать книгу с фотографиями, журит сам себя:

- Не надо нам фотографироваться, но мы это не соблюдам. Мы грешники. А все равно фотографироваться идем-то…

Старовер Иван Федосеевич Чернышев. Фото: Антон Агарков / Strana.ru
Старовер Иван Федосеевич Чернышев. Фото: Антон Агарков / Strana.ru

 

Но посуду мы и сейчас содержим ишшо. Посуда у нас своя, я вам в доброй посуде не дам пить-есть. У меня своя посуда. Вот мирска посуда, а наша добра. И вода своя. Раньше как было: придет алтаес, под порогом посидит. Его там накормят, но за стол не садят. А после него помоют. В Европе был тиф брюшной или какой, такие люди умирали! Все умирали, а кержаки-то оставались. Потому что они свою посуду держали, никакой другой не якшались.
Много нас было тут было, Чернышевых. А потом революция нашлась, всех разогнали, развезли, попрятали — на Колыму, в Казахстан выслали. Дед Матвей в германску войну остался без ноги, да и то его наказывали за то, что молился. Хромого — гнали в Коксу пешком, а потом до Горного. Не жалко им было деда. Зимой гнали, ветер страшный был. Конвоирам самим холодно стало, так они загнали всех в лес да расстреляли. Вот и расправились с нашим братом, чтобы не молились.
С войны мужики которы ранены пришли, которы вообще не пришли, бабы одни остались. Наш брат подрос, стали дома строить, хлеб ростили. А все равно у коровы теленок сделается — сдай его, с каждой курицы по семьдесят яичек сдай, свинью если заколол себе — кожу сдай. А не сдал — оштрахфуют. В пятикратном размере. Прожили чудом, на картошке. У меня сестра робила на складах с хлебом, принесла в карманах зерна — килограмм в одном, килограмм в другом. Три года дали. А сейчас миллионами деньги воруют. А моя сестра за два килограмма три года на Магадане, знаете такой?
Но мы веру не переменяли. И своих детей по-стариковски крестим, и они своих детей. Дети веру держут — правда, не шибко слушаются. Сын Николай курит. Как ни боролся, так и не смог я его победить, уговорить, чтоб не курил…

Мы про себя вспоминаем слова Раисы Кучугановой: «Стыд сказать, грех утаить. Деревня потихоньку пьет, потихоньку курит. А раньше как было: покурил, к иконе не вставай. Или «кто курит табак, тот хуже собак». И спиртного они в рот не брали. Вот выпьешь, а вдруг умрешь? А хмель тридцать лет из тела не выходит. А если пьяный умер, почитай как самоубийца. Скверное слово — боже упаси: этими устами да хлеб есть? Да и поговорки эти все помнят только старики. Я боюсь, что скоро все стариковские обычаи буду лучше самих стариковцев знать. Но ведь как говорят: не вини людей, вини время».

Иван Федосеевич подливает всем чаю, пододвигает блюдце с вареньем.

- Сейчас-то мы хорошо живем: коней держи сколько хочешь, коров держи сколько хочешь, никакого налогу. Живу так, который день человека не вижу… Меня вот дочь в Горно-Алтайск зовет, а я не еду. Меня там машины убьют — я глухой, слепой. И чего мне там делать? Я и здесь неплохо своим домом живу. Никуда не перееду. Зачем мне ехать, куды? Пенсию дают, надо — продукты куплю…

…В 1982 году Раиса Кучуганова записала рассказ Феклы Бочкаревой из Верхнего Уймона: «Беловодье-то, сказывают, между Бухтармой и Китаем. Широко место-то. Зиновья Харитоновна Соколова, в деревне ее все Соколихой звали, с сыновьями искали Беловодье, ушли из деревни. Сказывают люди, будто она письмо присылала, да адрес свой не указала»...

Дед Иван бережно закрывает книгу. На обложке серебряными буквами выведено: «Дорога на Беловодье».

- Беловодье... Никто у нас никуда не ходил, ничего не искал. А чего куда-то ездить? Зачем?

«Есть на свете такая диковинная страна, называется она — Беловодье... И эта страна никому не принадлежит, в ней вся воля, вся правда искони живет, эта страна диковинная. Молола бабка Афимья — безрукий солдат при медалях ей быдто сказывал: «Беловодье под индийским царем живет». Врет бабка Афимья, врет солдат: Беловодье — ничье, Беловодье — божье».

Текст, фото - Антон Агарков
Strana.ru

 

Рекомендуем прочитать: Сокровенное сказание о Беловодье

Вставить в блогВставить в блог
Скопируйте этот код в ваш блог

Чуйский тракт пошел на Монголию, а мы сворачиваем на Уймон. Осталось взять два перевала и контрольный пункт приграничной зоны, а дальше — огромная, до далеких заснеженных гор, алтайская степь. Если перевалы не завалит снегом, прорвемся…

«Есть на свете такая диковинная страна, называется она — Беловодье. И в песнях про нее поется, и в сказках сказывается. В Сибири она, за Сибирью ли или еще где-то. Скрозь надо пройти степи, горы, вековечную тайгу, все на восход, к солнцу, путь свой править, и, если счастье от рождения тебе дадено, увидишь Беловодье самолично. Земли в ней тучные, дожди теплые, солнышко благодатное, пшеница сама собою круглый год растет — ни пахать, ни сеять, — яблоки, арбузы, виноград, а в цветистом большетравье без конца, без счету стада пасутся — бери, владей. И эта страна никому не принадлежит, в ней вся воля, вся правда искони живет, эта страна диковинная», — писатель Шишков, строивший Чуйский тракт, Беловодья не искал. Но легенду записал верно.

Так будет выглядеть анонс
Закрыть
Категория: Шамбала, Великие Учителя и Сокровенное Знание | Теги: Беловодье, шамбала, староверы, алтай
blog comments powered by Disqus

Устройство
«БИОЗАЩИТА-АНТИСМОГ»

Семь устройств в одном!
ВСЕ блага санатория - на дому!

Все об Устройстве »

 

 

Форма входа
Логин:
Пароль:

Поиск

Стихийные бедствия

Последние комментарии